«РОСАТОМ» / АО «ГНЦ РФ – ФЭИ»

Пресс-центр

Новости, видеогалерея, фотогаллерея,
СМИ о нас

В гостях у Казачковского. Встреча вторая

Д. Габрианович.

6 октября состоялась презентация книги почетного гражданина Обнинска профессора О.Д.Казачковского «Физик за рубежом». И в этой книге, и в ранее изданных «Физик на войне», «Физик на службе атома», «Физик в жизни нашей» главное действующее лицо – физик. И не абстрактный, а вполне конкретный – Олег Дмитриевич Казачковский. Скоро у него большой юбилей. Желаем встретить 90-летие бодрым и жизнерадостным, полным оптимизма и новых идей, каким мы и знаем Олега Дмитриевича Казачковского.

Продолжение. Начало см. «Встреча первая»

Встреча вторая.

ФИЗИК НА СЛУЖБЕ АТОМА

Мне нравится разговаривать с Олегом Дмитриевичем. Меня поражает eгo память. Когда возникает очередной вопрос, Олег Дмитриевич на мгновение задумывается, как будто открывает соответствующую страницу, и неспешно, но достаточно эмоционально повествует. Мы часто смеемся, ненадолго отвлекаясь от темы. Сегодня разговариваем о работе, науке, нелёгком, но интересном пути ученого, организатора, человека, наделенного немалыми полномочиями и решавшего задачи государственной важности. Олег Дмитриевич говорит о сложном просто и доступно.

– Олег Дмитриевич, давайте сегодня вернемся в сороковые годы. Что такое атомный проект, который собрал тогда здесь, в Лаборатории «В», ученых, уже маститых и молодых?

– Атомный проект – это широкое понятие. Он включает в себя все проблемы, связанные с созданием реакторов разного типа. Но, прежде всего, когда мы говорим об атомном проекте, имеем в виду создание ядерного оружия. Мы не занимались этой проблемой. В Лаборатории «В» до 1950 года велась работа над созданием бериллиевого реактора. Над ним работали и немецкие специалисты. Кроме того, выполнялась работа по ускорителю. Недавно меня попросили написать статью о работе с немецкими специалистами, и я написал об их части работы. Среди них был Хайнц Позе – первый научный руководитель Лаборатории «В».

Лейпунский и Блохинцев в это время занимались организацией лаборатории и руководили, приезжая из Москвы?

– Они осуществляли общее руководство. Часто приезжали сюда, контролировали работу. На месте руководил Позе – умный и доброжелательный человек. Хотя Александр Ильич Лейпунский сомневался в его искренности. Он считал, что немцы не использовали всех своих способностей в этой работе.

– Когда приехали, были ли какие-то работы, связанные непосредственно с Первой АЭС, или вы сразу были сориентированы на быстрые нейтроны?

– Работа с ускорителем была завершена к 1950-му году, и проблема передана вместе с персоналом в ФИАН и потом – в Дубну. Уехала почти вся наша группа. Остались Лейпунский и я. Начались работы по реакторам на быстрых нейтронах. Александр Ильич – руководитель, а я как его заместитель.

К Первой в мире АЭС мы никакого отношения не имели. Тем более что объект был секретный. И вдруг сообщение правительства о том, что запустили первую атомную электростанцию. Дмитрий Иванович Блохинцев шутя говорил, что это все равно как «непорочное зачатие». Ничего не было – и вдруг такое событие! Работать было интересно, главное, что руководители – корифеи.

– И подоспела талантливая молодежь?

– Скорее, ученые высшего класса. Молодежь, конечно. Но сначала было больше людей, прошедших войну. Они привнесли опыт, организованность и энтузиазм. Потом стали приходить молодые специалисты, которые успели к этому времени окончить высшие учебные заведения. Вскоре пришли и «три мушкетера» – Романович, Усачев, Зарецкий.

– Вы называете их мушкетерами?

– Да, они вместе начинали работать в Лаборатории «В» по приглашению Дмитрия Ивановича Блохинцева и долго держались вместе. Все трое с отличием окончили физфак МГУ имени Ломоносова и были первыми в науке. Причем не только в науке. Мы все играли в теннис, сами благоустраивали корты, устраивали турниры. В игре главное – победа. Теперь теннисисты получают огромные деньги. Но это противоречит самому принципу соревновательности в спорте.

– Мы говорим о физиках-теоретиках, окончивших МГУ?

– Да. Немного позже приехал Бондаренко. 3атем – Кузнецов, Пупко, Кириллов. Это – «трио баянистов». Их фамилии были созвучны фамилиям участников известного в то время ансамбля баянистов – Кузнецов, Попко, Данилов.

– А они уже физики-экспериментаторы?

– Они окончили Московский энергетический институт, были отобраны в спецгруппу и тоже хорошо разбирались в теории, но не ограничивались ею. Развернулся широкий фронт работ по ядерной физике.

– За эти работы в 1960 году была присуждена Ленинская премия?

– Премия присуждена за работы по реакторам на быстрых нейтронах, которые включали в себя работы и по ядерной, и по реакторной физике, а также за создание самих реакторов. Был построен БР–5 с плутониевой активной зоной. Направление совершенно новое, но все сделали довольно лихо по срокам. Эти работы и в теории, и в практике – огромный шаг вперед. Они и были отмечены Ленинской премией.

– В 1964 году вы в качестве директора НИИАР уехали в Мелекес (Димитровград). Это была ваша инициатива?

– Не дай бог! Это было назначение от Петросьянца, который руководил Комитетом по мирному использованию атомной энергии. Я сначала не хотел ехать и просил Александра Ильича Лейпунского вступиться. Нам предложили съездить туда вместе и посмотреть. В конце концов, пришлось поехать в Димитровград на работу, чтобы использовать имеющуюся там базу для исследований по своей же тематике.

– Какие идеи удалось там осуществить?

– Прежде всего, удалось построить реактор БОР–60 с уникальными параметрами. Впервые была выполнена конструкция быстрого реактора с турбиной. И все сделано в очень короткие сроки: от начала конструкторских работ в 1964 году, когда я приехал, до 1969 года, когда реактор запустили.

– После Димитровграда опять приехали в Обнинск, в родные края?

– Я прикипел к Димитровграду: хороший лес, Куйбышевское водохранилище, парусный спорт. Признаюсь честно – не хотел возвращаться. Но Ефим Павлович Славский, министр среднего машиностроения СССР, попросил вернуться, потому что Александра Ильича не стало и надо возглавить институт. Согласился, хотя руководить – это не для меня. Я всегда хотел заниматься наукой.

– На каком этапе был в тот период ФЭИ?

– ФЭИ был в поре своих наивысших успехов. Если говорить о реакторах на быстрых нейтронах, то я пришел, когда был запущен БН–350 в Шевченко. А по БН–600 строительство затормозилось. Мне удалось встретиться с Борисом Николаевичем Ельциным, и благодаря его помощи работу завершили быстро.

– К этому времени активно разрабатывалась космическая тема?

– Да. Я включился в работу. Но это все-таки не наука, а техническое воплощение научных мыслей, целый комплекс организаторских работ. Когда ушел с поста директора, первое время тоже не мог заниматься наукой, так как был включен в круг административной работы. Но потом занимался, и много: писал статьи, что-то было сделано в области фундаментальных исследований...

В жизни так сложилось, что я окончил университет, поступил в аспирантуру, и меня выбрали секретарем комсомольской организации – а это большое отвлечение по времени, затем – война... Демобилизовался и пришел в науку, но в другую – поначалу я занимался физико-химическими проблемами. А здесь – ядерные. Наверстывал, подучивался. В ФЭИ пришел сразу руководителем отдела, а это тоже немалые заботы.

– Почему после апогея науки в ФЭИ начался спад?

– Безапелляционно назвать причину трудно. Наступила эпоха отрицания всего прошлого, хотя там было много хорошего. После чернобыльской катастрофы стали доказывать ненужность атомной энергии.

– Чернобыль – предлог или причина того, что развитие науки тормозилось резким спадом ее финансирования?

– Конечно, есть определенные причины. Во-первых, доверие к атомной энергетике потерялось. На деле же она — единственная возможность обеспечить хорошую экологию при дальнейшем развитии производства электроэнергии. При использовании газа и угля происходят значительные выбросы в атмосферу. К тому же требуются большое количество сырья и огромные транспортные расходы. Замедление движения науки вперед коснулось и быстрых реакторов. Они нужны, когда запасы урана истощаются. Будущее все равно принадлежит атомной энергии.

Вторая причина – падение производства, к которому привела перестройка. Остановились крупные заводы, комбинаты, а это значит, что нет потребности в электроэнергии. Ослабло и строительство ее источников, особенно на градообразующих предприятиях.

– Так какая же перспектива у ядерной науки и техники?

– Перспектива науки – радужная. Остается надеяться, что представители власти будут достаточно разумны и будут правильно управлять обществом. Сейчас в стране процветает дикий криминальный рынок, а должен процветать разум. Теперь благодаря совершенствованию электроники и техники есть возможность разрабатывать основные направления развития страны, управлять крупным производством, отраслями, собирать, хранить и использовать информацию. В будущем можно положиться на кибернетику, Главное – не перегибать палку.

– Какие у вас ближайшие планы?

– Стараюсь осуществить все идеи. Не люблю повторять, что уже сделано. Должен быть новый подход – тогда что-то получится. Я собрал все свои статьи – будет издан сборник трудов.

Беседовала Д. Габрианович
Фотографии из личного фонда О.Д.Казачковского,
хранящегося в Отделе фондов ФЭИ
(гор. газета "Вы и Мы" №40 (578) от 13 октября 2005 г.)